Курский музей археологии предложил гостям погрузиться в сказочным мир выставки, где каждый экспонат — оживший фрагмент народной памяти. Это новый проект сотрудничества с художником Романом Наретя. Осенью мы познакомились с его «Сказами старинной корчаги». тогда в пространстве музея археологии лепная игрушка скромно выступала в роли дополнения к деревенской гончарной посуде. Теперь настал её звёздный час : перед курянами предстала пёстрая вереница персонажей, словно сбежавших из детских снов и народных преданий.
Горделивые барыни, лихие всадники, лукавые котики, горластые петушки, грациозные лошадки, звонкоголосые соловьи, хитрые лисички, добродушные медведи, степенные коровки — каждый экспонат со своим характером, голосом и историей. Коллекция охватывает необъятные просторы — от Архангельской до Белгородской области, от Екатеринбурга до Беларуси. Здесь сошлись дымлёная, расписная, поливная и ангобированная игрушки.
Особая ценность выставки — пополнение коллекции двумя ныне редкими промыслами: таволожской игрушкой Невьянского района и выровской игрушкой из города Касимов. Эти уникальные экспонаты, словно редкие жемчужины, бережно извлечённые из глубин времени. Они напоминают, что традиции — не застывшие артефакты, а живая, дышащая материя, способная тронуть сердце современного человека.
Символично, что выставка открылась 6 мая — в Егорий летний, день покровителя гончаров. Словно сам святой Георгий благословил это событие, придав ему особый сакральный смысл.
Автор коллекции лично встречал гостей и делился увлекательными историями, давая возможность не просто увидеть, но и услышать голоса прошлого. «Тимоня» попросил Романа Юрьевича поделиться впечатлениями об открытии.
— Итак, что сказать об открытии? Вначале я должен поведать предысторию. Накануне персональной выставки – неважно, авторских или коллекционных работ, всегда есть волнение, связанное с частыми сомнениями: правильно ли приведена фактология, обо всём ли я готов рассказать посетителям, все ли этикетки готовы. С годами это волнение притупляется, но выставки, подобные этой, на которых демонстрируется очень специфическое искусство – народная крестьянская керамика – добавляют другой тип беспокойства, связанный с неготовностью, а порой с невозможностью, поручиться за достоверность экспонатов. Речь не столько о буквальной «старинности» предмета, сколько о его схожести с теми образцами искусства, которые изготавливались ….дцать лет назад.
Как Вы заметили, меня занимают не заводские, не серийные игрушки, а преимущественно традиционные крестьянские, штучные. Вопрос об их традиционности всегда открыт и спорен. И на встрече с гостями сразу оговориваю, что представленная нынешняя игрушка неизбежно не та. Объясню. Подлинных почти не найти, поскольку они давно разобраны маститыми частными коллекционерами или в прямом смысле слова рассыпались в прах. Мастера-современники не всегда следуют старым канонам лепки в силу невольного невежества или лености изучить канон. Также нужно понимать, что наши современники, городские жители не всегда видели настоящих домашних животных, не то что глиняных коровок, курочек и прочих. То есть нынешние мастера ментально дру-ги-е. Как бы они ни старались, по-крестьянски им уже не слепить никогда. Но, хотя бы в таком виде игрушку они донесли до нас, и за это им низкий поклон. Значит, корни её не утеряны. К тому же, нынешняя игрушка – тоже этап её эволюции, и однажды будет признан исторической вехой.
Приятно, что на открытии бывают люди, задающие вопросы не из одного лишь желания поддержать меня, но проявляющие настоящий интерес к экспозиции, ибо, как бы нас ни поглощала цивилизация, тяга к чему-то исконному сохраняется. Удивительно, но в век дизайна, эргономики, доминирования искусственных материалов и форм, старые, хотя и несколько трактованные формы, притягивают внимание современников. Что это? Родовая память? Тоска по палеолиту? Не знаю. Но во все эпохи существовали антиквары, старьёвщики и был спрос на их товар. Ведь и меня почему-то в своё время покорила старина.
Мне часто задают вопрос, и в этот раз тоже задали: «С чего всё началось? Почему собираете не дулёвский, не севрский фарфор, не монеты, не марки, не солдатиков, не машинки, а вот это?» Отвечаю прямо: нравится, очаровывает, околдовывает, завораживает, цепляет, заполоняет. Такое увлечение не имеет строгой официальной обоснованности. Это мальчишество. Оно, видимо, в крови, в генах, в роду. Подобный жанр народной керамики очень специфичен. Игрушки кособоки, как бы наскоро слеплены, в три мазка расписаны, не всегда выглажены. Одним словом, кривенькие и страшненькие. Однако, если проникнешься ими, то поймёшь, что они своеобразны, то есть имеющие свой (!) образ. Это мир живой народной фантазии. Игрушки, должные забавлять ребёнка, не пассивны. Они и сами играют на бубнах, балалайках, гармошках, бьют в литавры, танцуют, катают на спинках детёнышей, улыбаются. А может, во мне, перешагнувшем порог тридцатилетия, тоже проснулся не наигравшийся школьник, и я стал навёрстывать недоигранное? Как знать…
К слову, моё детство было интересным. Все летние месяцы я проводил на родине мамы, в с. Большегне́ушево Рыльского района. У подножия древних холмов на правом берегу р. Амо́ньки, которые в старых планах межевания конца XVIII в. именовались Верхом Безымянным. Там сохранилась частично пересыхавшая летом протока, называвшаяся местными жителями – Я́вор. В ней-то мы с товарищами, Серёжкой и Димкой, нашли голубовато-зелёную глину, очень жирную, которую сперва приняли за пластилин. Конечно, у нас уже были пластмассовые игрушки, но именно та глина дала несравнимое ощущение созидания первых авторских вещей из природного материала. Только представьте – можно собственноручно построить прибрежную порт-крепость, которая в отличие от песчаной, высохнет почти до каменной твёрдости, не осыпется, не разрушится хозяйскими утками, не размоется дождём! Или слепить идола о. Пасхи и установить его на береговой линии болота! Нет, это было Саргассово море, не меньше. Информацию о фортификации и навигации мы черпали из иллюстраций к романам Д. Дефо, Л. Буссенара, Р.Л. Стивенсона, журналов «Вокруг света», которыми была богата библиотека при местном СДК. Потом я у папы нашёл книги «Горизонты Южного моря» и «Властелины античных морей» с подробными картами древнейших морских и материковых путей, полисов, рисунками и схемами первых судов, с забытыми названиями рек, островов, месторождений золота и серебра, с изображениями мифических чудовищ. Потом бабушка по отцовской линии подарила «Легенды и мифы Древней Греции» в обработке Н. Куна, содержавшую фотографии статуй, фресок, росписей красно- и чернофигурных ваз. Потом мы в школе стали изучать историю Древнего мира. В учебнике было много иллюстраций сооружений и керамической утвари Междуречья, Магриба, Индостана, Апеннин, Балкан, Причерноморья. Ну и понеслась! Пирамиды Гизы, сфинксы, Карнак, Луксор, Долина царей, амфоры, килики, цистерны, бюсты наместников… Неумелые, диспропорциональные, но столь увлекавшие меня реплики! Слова такого я ещё не знал, но копировать любил.
Я осваивал лепку самостоятельно. Однажды заметил, что глина содержит много примесей, которые мешают качественно формовать изделия (этого термина тогда ещё не знал) и затем нормально им сохнуть. Сам дошёл до метода очистки, который ремесленники называют отму́чиванием. И об этом методе тоже узнал значительно позднее, из книг.
Первая порция глины, очищенная мной, была с вершины холма – рыжая, взятая из ко́паней, в которых местные хозяйки её добывали для обмазывания хат, смешав с конским навозом. Но мой случай требовал как раз максимального очищения, удаления всех корешков, нерастворяемых камешков, погибших насекомых. Отмученную глину просто не узнал на ощупь – она стала нежнейшей, как сметана. Дав ей немного подсохнуть, слепил деду Петру пепельницу в виде ладьи и по памяти – вольную копию гипсовой маски царя Мидаса, которую видел в ДХШ №2 г. Курска, куда поступил в 1995 году. Осенью, вернувшись в Курск, отдал маме, работавшей на одном из предприятий города, с просьбой обжечь. Я уже слышал о муфельных печах, но не видел их и, когда узнал, что у мамы периодически что-то обжигают, упросил. А после, впервые взяв в руки обожжённые изделия, испытал невиданный восторг: они шелестели! А при лёгком щелчке – звенели! Терракота! Новое впечатление и новое слово.
А летом мы, подростки, легко совмещали в своём деревянно-проволочно-глиняном микромире Средневековые и Античные Грецию, Рим, Египет, Русь. А её величество глина давала возможность строить с гарантией. Иногда, покуда мы спали, сельские коровёнки, шедшие ранним утром на выпас, сворачивали к воде и копытцами сносили бастионы «неприступных фортов»… Мы восстанавливали – что поделать.
Так формировался во мне тот человек, которым я ныне являюсь. Разумеется, тридцать с лишним лет назад не шла речь о собирательстве, этнографии и стойком увлечении чем-нибудь этаким, народным. В то золотое время лишь создавалась база, космодром, с которого, спустя годы, я стартовал в мир именно русского искусства.
«Глиняные сказки России» ожили в Курске
